08:13 

Эван Розье
Кавалер Ордена Чистой Крови.
Раннее утро. В этот час оно имеет особый, нежно-фиолетовый цвет. Я стою у запертого по зимнему времени французского окна, что выходит в сад, и старательно делаю вид, что смотрю только на прикрытые легким, еще не убранным домовиками снежком дорожки. Она насмешливо глядит на меня из старого кресла с высокой спинкой. Кресло это, неудобное, жесткое и прямое, видало еще моего прапрадеда, человека с железной осанкой и стальными нервами, прожившего жизнь, постоянно испытывавшую их на прочность. Достойный ли я потомок?
Я вздрагиваю от одного звука ее голоса.
- Эван.
- Да?
- Сыграй мне еще.
Бланш любит вальсы, и я не могу ей отказать. Я и сам люблю музыку, и люблю инструмент, ее рождающий. Я наслаждаюсь прикосновением к лакированным клавишам, будто это тело прекраснейшей из женщин, будто это тело Бланш...
Мне всегда везло на рыжих женщин.

Рассвет теряет свою сказочную насыщенную окраску, серея на глазах.
Я отворачиваюсь от окна, за которым виден Париж, трижды клятый Париж, и слышу, как Лоли играет на старой, расстроенной к чертям гитаре. В такие моменты я почти ненавижу ее.
Я больше не могу прикоснуться к инструменту. Правая рука навсегда связана, опутана нитями вздувшихся и запавших глубоко в плоть шрамов.
Лоли сидит на кухне, на скрипящем, рассохшемся табурете, и я вижу, как красиво сияют в свете электрической лампы ее волосы. Иногда маггловский мертвый свет красив.

Я вхожу на кухню, взмахом палочки обрывая зазвучавший было вальс. Радио порой причиняет боль. Эстер сидит у стола, с ногами забравшись на стул, и рисует что-то. Золотое кольцо бледно отвечает проникающему с улицы свету пасмурного лондонского утра.
- Ты хорошо рисуешь, - замечаю жене, ставя чайник на огонь. Я больше не доверяю своим чарам, даже простая попытка согреть чаю заклинанием обернулась почти мгновенным выкипанием воды. А ведь я вновь взялся за палочку шесть лет назад. Неужели этого мало?
- А ты, что ты делаешь? - интересуется Эстер, улыбаясь. - Я знаю, ты, должно быть, пишешь стихи.
Стихи? Я никогда не писал стихов, по крайней мере, стихов хороших. Я предпочитал музыку словам. Но я улыбаюсь:
- Прозу. - я глажу моего аврора по голове, и она, улыбаясь, тянется за моей рукой, как рыжая кошка. Эстер не знает обо мне ничего сверх того что записано в протоколах допросов Игоря и Северуса; того, что она выловила в старых, потрепанных учебниках, подписанных размашисто и с претензией на изящество росчерков "E. M. Rosier"; того, что она смогла почувствовать за те считанные дни, что мы оказываемся наедине. Я не знаю о ней ничего, кроме записанного в ее паспорте, да удостоверении аврора.
Нам и не нужно.

Чем-то Эстер походит на Бланш. Если бы та была жива сейчас...

@темы: ретроспективы

URL
   

Исповеди изумрудной тушью.

главная